Драматург Ася: «Рассказать, какие пьесы я написала, лёжа на этой кровати?»

ИСТОРИЯ ОДНОЙ КОММУНАЛКИ
Сегодня «Скамейка» в гостях у Аси. Она драматург. Или как это лучше сказать — драматургесса? А может, драматургиня? Короче говоря, есть такая профессия — пьесы для родины писать.
«Блин, я ненавижу феминитивы», — дописала Ася, когда читала текст перед публикацией.

«Понимаю, — дописал я, когда получил утверждённый Асей вариант, — надеюсь, редактор простит нам эти постмодернистские игры».

Спектакли по текстам Аси идут по всей России, в том числе во МХАТ им. Чехова. У неё, конечно, уже много раз брали интервью: про театр, про всё «такое». А я решил — про кровать, шкаф, стол, кухню, плед со Снупи, картину Бутусова на стене. Чтобы знать, под каким одеялом драма живёт.

«Первый взнос по кредиту сделали три сестры»

Парадная, дверь коммуналки. Звонок. Ася открывает. Ведёт к себе, наливает чай.

— А что надо рассказывать? Типа, «вот на этой кровати я написала всё»?

— Давай про кровать, если хочешь. Ты пишешь лёжа, как Александра Сальникова?

Александра — тоже драматург из Петербурга, коллега Аси.

— Да, я пишу лёжа, как Саша.
— Что именно на этой кровати родилось?

— Всё за последние три года. Но «хиты» писались на Звенигородской. Там тоже была комната, только съёмная.

Так можно заключить, что общественное жильё даёт художнику больше, чем отдельная квартира.

— У меня не так много знакомых, которые буквами сумели заработать на недвижимость. Скажем прямо — только ты. Расскажи, как надо складывать слова, чтобы из них вырастали стены?

— Сейчас мне по твоему замыслу должно стать стыдно? Я много работаю (здесь Ася смеётся). На самом деле, подспорьем стало то, что мне заказали сценарий для кино раз в жизни. Заплатили за него меньше, конечно, чем в среднем платят за полнометражный сценарий. Но гораздо больше, чем за пьесу. Фильм, правда, не вышел. Продюсер с европейским стилем работы вложился в сценарий, в тизер, но на съёмки денег на питчингах не дали. Есть сценарий, есть тизер, где некая звезда первой величины рубит дрова в Карпатских горах, но дальше ничего не получилось. Я потом написала на основе этого сценария в пьесу, которая — наоборот — ничего мне не принесла, но зато мне очень нравится её постановка. Это история про трёх сестёр, родившихся в украинской деревне. Пьеса сейчас пошла в Театре Поколений.

— Получается, эти три сестры «сделали» тебе жильё?

— Они сделали первый взнос по кредиту. Я его до сих пор выплачиваю, но сейчас это примерно так же, как платить за съёмную квартиру, даже меньше. Но первый год было тяжеловато.

В голове возникла картинка: герои пьес Аси по очереди выходят из дома и идут в банк платить за кредит, а в это время она, не отрываясь, создаёт новых.

«В панельном районе я бы уже вскрылась»

— Насколько я понимаю, это было для тебя принципиально — дом в центре?

— Да. Панельные районы триггерят.

— То есть, даже не стоял вопрос, комната в «коммуналке» или «однушка», например, на Просвете.

— Ну, конечно. Я бы уже «вскрылась».

Подумал, что можно сделать кликбейтную новость: известный драматург угрожает суицидом на почве типовой застройки. Но я же не настолько противный журналист.

— Почему?

— Не знаю, может, потому что я выросла в панельном районе в провинциальном городе. Наверно, это слишком было бы жестоко — в Петербурге жить в таком же пространстве в духе работ Павла Отдельнова. Спальные районы для меня невыносимы. Индустриальные пейзажи, отдающие русской смертью, глаз ещё может принять. Обветшавшие заводы, мимо которых обычно проезжаешь в поезде.

— То есть, посмотреть можно, но проездом?

— Да, лучше проезжать, не задерживаясь (здесь Ася нервно хихикает). И, кроме того, это же отношения с городом… Когда удается снять какую-то классную комнату в «коммуналке», возникает чувство, что он принимает тебя. Хоть в этом есть, наверно, излишняя концептуализация реальности. И за это тоже можно получить по шапке. Например, из «однушки» в центре меня прогнала крыса. Она просто стала туда приходить, и с этим ничего нельзя было сделать. Латали дыры, а она прорывалась сквозь свежую штукатурку. И она была так настойчива, что я решила, ладно, если тебе так нужно, крыса, живи здесь. И уехала.

— То есть, у тебя такой подход принятия, в отличие от той же Саши Сальниковой. У неё сейчас, не поверишь, тоже дома крыса, из магазина на первом этаже приползла. Идёт большая охота — и куда только СМИ смотрят.


— Ну понимаешь, Саша же в своей квартире живёт, а та была съёмная…
В парадной на бледно-желтой стене пухлый Купидон, он тянется к листочку. Снова рококо или «ракушка», стиль, который отличается обилием завитков, цветочных узоров и порхающих ангелков. Как и в квартире, здесь витые округлые линии можно наблюдать в лестничных перилах.

* Комментарии к фотографиям. Автор — Екатерина Глущенко, филолог, специалист по архитектуре, историческому быту и культуре Санкт-Петербурга.

«Клопы и другие радости»

— Жить в историческом фонде — это, вообще, как?

— Наш дом не очень старый, 1902 год, стиль эклектика. Но да, он охраняется ЮНЕСКО. Когда я подписывала договор о купле, там был на две страницы перечень, чего нельзя делать. При этом всё было в катастрофическом состоянии. Вот эти изразцы — задняя часть печки, которая находится в другой комнате, у соседки. Они ещё не приведены в порядок, но всё же «откопаны». Они были под обоями, туда предыдущие жильцы вбили дюбеля, повесили телевизор.

В одной из комнат сохранились белые печные изразцы со сдержанным растительным орнаментом. Они выполнены в классическом стиле: в центре симметричного рисунка — геометрическая фигура. Лиственно-цветочный орнамент символизирует единство разума и природы.
— То есть, ты сделала здесь ремонт, а тебе нельзя было его делать?

— Нет, косметический можно. Нельзя менять планировку, окна менять нельзя. В хостеле, который этажом выше, всё поменяли.

— Было им что-то за это?

— Ничего не было.

— А ты планируешь постепенно возвращать всё к тому, как оно было в 1902?

— Вряд ли это возможно. Но вообще, идея в том, чтобы изымать отсюда советское, как временной пласт, оставлять дореволюционное и добавлять постсоветское. Это, может быть, очень эклектично тоже, но здесь сочетаются дореволюционные вещи и «Икеа».
— Это вопрос эстетики или идеологии?

— Эстетическая концепция с идеологическим подспорьем. И в коридоре тоже. Там была толща обоев, видимо, с основания дома, потому что под ними были дореволюционные газеты. Потом слой дореволюционных обоев, которые сохранились лучше всего, переливчатые такие. И дальше весь этот пласт советских обоев, как годичные кольца на деревьях. Я бы, конечно, оставила фрагменты, как артефакты или арт-объекты, но, к сожалению, там, помимо пыли (которая «плоть времени»), были ещё засушенные клопы, а может и не вполне засушенные, и другие такие же радости, так что пришлось всё это просто выбросить.
— Как другие жильцы отнеслись к бытовым переменам?

— Кроме меня, здесь все снимают жильё, а те, кто сдают, не готовы вкладывать что-то в квартиру. А я полюбила это пространство, почувствовала какую-то ответственность. За три года, что я здесь, другие обитатели тоже сменялись потихоньку: пространство стало преобразовываться и переформатировать всё вокруг. Когда одни жильцы съезжали, я созванивалась с хозяевами и предлагала сама найти новых постояльцев. То есть, эволюционным путём, без жёстких мер, всё поменялось тем не менее.

«Зачем тебе стол? — Я хотела стол»

— А что-то из вещей, когда ты въехала, уже здесь было? Мебель, например?

— Нет, всё «Авито» и «Икеа».

— Представь, что тебе нужно срочно куда-то отсюда уехать, и ты можешь взять только пять вещей. Что бы ты выбрала?

— Компьютер, конечно. Ну и, давай скажем, ещё вот этот стол. Хотя я за ним никогда не работала.

— А зачем он тебе тогда?

— Я хотела… (Ася снова смеётся).
Столик-бюро с надстроенным шкафчиком. За подобным столом несколько веков назад прекрасные дамы писали романтические письма, мужчины — деловые. Мебель выполнена в тускло-коричневом приятном цвете и также в стиле классицизм: мы видим парные ящички с висячими ручками, прямые, строгие линии, смягчённые дугообразными декоративными — выемка полки, над шкафчиком и внизу. Декор на дверце шкафа и металлических накладках ящиков — стилизованный растительный узор.
— Ты хотела стол?

— Я хотела стол, во-первых, да. Во-вторых, я хотела учить за ним языки. Есть такая легенда, ну или такой апокриф про Брехта, что у него было четыре рабочих места для разных видов деятельности. Писал пьесы за одним столом, за каким-то — стихи, за третьим — статьи… И я подумала, ну вот, стол, он меня дисциплинирует, я буду за ним учить языки. На самом деле, нет (виновато улыбается). Но всё равно… хороший стол. Из мебели здесь, думаю, он единственный на самом деле редкий. А, например, вот этот шкаф — массовое производство. Я много таких видела на картинках. Столик, за которым мы сейчас чай пьём — это вообще классика почти, уже банальность переделывать «Зингер» в стол. А этот письменный стол «с необщим выражением лица». Опять же, смотри, какая линия либерти.

Полукруглая форма комнаты — другой стиль, часть эклектики, в которой выполнен весь дом. На потолке лепнина, и от этих завитков и цветочков просто кружится голова. Подобная легкомысленность объясняется тем, что перед нами стиль рококо. Линии рококо — витые, а комнаты и оконные проемы часто делали круглыми.


Массивный платяной шкаф, который находится в круглой зоне комнаты — тоже классический. Это строгая мебель, даже немного пугающая. Она украшена «лиственными» мотивами — на дверце и вверху — тускло поблескивающими ручками-кольцами, накладкой-язычком с отверстием внутри.

— Ещё осталось три вещи?

— Да.


— Если бы мне нужно было одну книгу взять, то это, наверное, был бы «Дар» Набокова. Это книга, присутствие которой в пространстве мне нужно. Всё, у меня, кажется, на этом список заканчивается, больше ничего не хочу брать.

— Получается, нет у тебя привязанности к вещам?

— Ну, здесь есть много вещей, которые мне нравятся, но, с другой стороны, думаю, что, если бы так радикально менялась жизнь, то мне бы захотелось и от всего избавиться заодно.

«Пора иметь плед на кнопочках»

— Смотрю на кресло, где лежит плед со Снупи. Как массовая культура к тебе пролезла?

— Это Наталья Степановна подарила!

Наталья Степановна Скороход — драматург, известный театровед и педагог, профессиональный и духовный наставник Аси и целого поколения петербургских драматургов.

— Какая прелесть!

— Да, Наталья Степановна подарила артефакт с изображением из массовой культуры (тут снова смех Аси). Но, я думаю, она не знала, что там Снупи. Это просто очень функциональный плед, который застёгивается на кнопки. Ты можешь его надеть, сесть к камину, взять свой вискарь и наслаждаться.

— А что, есть камин?

— Нет (смеёмся вместе). Это так задумывали создатели пледа, я думаю. Можно и к обогревателю сесть. В холодные зимы здесь трудно сидеть, где мы сидим, очень дует, поэтому я держу пледы для гостей. И, видимо, Наталья Степановна решила, что пора уже иметь не просто плед, а плед на кнопочках.

— Наверное, с расчётом на то, что зайдёт к тебе в гости, а вот и хороший плед.

— Вот и кнопочки, да.

— Вообще, попасть к тебе в гости — это трудно?

— Легко. Здесь много кто бывает. Кстати, как-то у меня снимался клип группы «Аффинаж». Это фотограф Августа Левина уговорила, она в разное время меня снимала и их. Я не очень понимала масштаб, и только когда съёмочная группа, человек двадцать с профессиональным светом и всем прочим, стала двигать мебель, только тогда я поняла… что соседи меня проклянут.

— И как, прокляли?

— Это фигура речи. Нормально всё было.

— А что было-то?

— Да, наверное, лучше сам клип посмотреть.

«Я всех вижу, а меня никто нет»

— Как было самоизолироваться в этом пространстве?

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо (смеёмся). Скажем так, лучше, чем в другом месте, наверное. Возможно, за счёт вот этого ощущения, что это не совсем интерьер, а и экстерьер тоже; что я не совсем внутри, а именно в Петербурге. Не у себя дома, а в Петербурге. И несмотря на то, что здесь, как на корме корабля, всё просматривается, особенно, вечером, когда включён свет, всё равно есть ощущение защищённости какой-то. Оно иллюзорное абсолютно, но есть чувство, что я всех вижу, а меня никто нет.
— А что это за гипсовый мужчина? Похож на Мефистофеля.

— Это он и есть. Мефистофель Антокольского, гипсовый слепок. Тут рядом магазин художественных принадлежностей, там везде стоят всякие бюсты. А на него ещё надели маску «ковидную», и я из-за этого не могла смотреть на него. И в какой-то момент, когда мне заплатили какой-то гонорар, я подумала, надо его домой привести.

— И какие у вас сейчас с ним взаимоотношения?

— Ну, какие. Видишь, в углу стоит.

— Он наказан?

— Да нет, может, ему там дует. Иногда, если с кресла рядом выхожу в онлайн-конференции, он тоже в кадре. Наверное, это выглядит претенциозно… А это, кстати, картина Бутусова.

— Он тебе подарил?

— Нет. Она просто висит. Хранится, как в музее.

— А Бутусов знает об этом?

— Я ему когда-то сказала, но уже постфактум. Длинная история, ну в общем, она у меня оказалась после того, как он вынужден был уехать из Петербурга. И вот я ему написала, сказала, у меня ваша картина, я её не считаю её своей, верну, когда скажете, но она у меня находится. Бутусов ответил: «Пусть висит».

«Надо терпеть и фигачить»

— Давай в конце вернёмся к тому, с чего начали. Что бы ты посоветовала коллегам, которые тоже хотели бы заработать буквами на такое пространство, но пока что не удалось?

— Сложно не пафосно на это ответить… Я зависла. Делаю вид, что думаю, а на самом деле зависла. Ну, если по каким-то причинам решаете, что надо буквами зарабатывать, то надо так и делать, значит, идти этим путём. Если не случится сказочного везения, вас ждут годы нищеты, через них надо пройти. Так у нас в профессии устроено: какое-то количество лет, когда, даже если очень много работаешь, гонорары только-только покрывают твою гречку и дешёвое вино, и съёмную комнату. Надо терпеть это — и фигачить. Или найти денежную работу и писать для себя по пьесе в год. Но у меня так не получилось. Может, потому что я, кроме букв, ничего не умею.
Фотограф Лена Хролова

Подписывайтесь на «Скамейку» в соцсетях:

Глеб Колондо
Автор
Драматург, журналист, энтомо-культуролог, лененист

Понравился материал?